Надя Кеворкова.
VINI...
Если выпал счастливый билет, если мне выпал
счастливый билет, если нам выпал счастливый билет, то
значит, зачем-то. И кому-то нужно.
Кому-то нужно, чтобы был ты, автор текста о забытой
героине семидесятых годов, чтобы ты два часа простоял
на заброшенной дороге в тщетной попытке уехать,
расставшийся со всем и всеми, развернувшийся в
предощущении ссоры, умиравший над ручьем от жажды
справедливости, -чтобы ты махнул старому фольксвагену.
И человек тормознул, и он повез тебя, и он оказался
давним приятелем той героини, сохранившим о ней
теплые воспоминания, а также пачку ее тюремных писем
за год до смерти. И он отдал тебе эти письма.
Кому это нужно, ответь?
...Мы гуляли в Савойе вокруг озера по тропинке Жан
Жака ( о чем табличка), боялись грозы, искали приюта,
нашли его на паперти собора святого Иосифа, где
поставили палатку, поразив бездомного бродягу, спавшего
на той же паперти. Он устроился на розовом мраморе,
подстелив старенький пиджачок, привычный ко многому,
но видно к палатке не привык. Да и вряд ли этот розовый
мрамор, напомнивший облицовку прославленного,
лучшего в мире метрополитена, обустроенного в те же
годы, что и паперть - 37-59 с перерывом на войну ( о чем
доска ) - вряд ли этот мрамор был попираем спинами
русских, искавших ночлега когда-нибудь в этих краях, не
знавших войн, потрясений, революций, беженцев,- разве
что герцог куда-то съехал из дворца. Сам же дворец стоит
и по сей день, и всякий обладатель сорока франков может
посетить его аппартаменты ( о чем объявление).
Савойские сосны скрипели при порывах ветра,
савояры спали, не ведая греха кальвинизма, утром
савойские старушки пришли на службу: платочки,
бескровные губы ниточкой, опущенные глаза. Bon matin!
Вышли преображенные, подали на хлеб. Bon voyage!
Савойские сосны блестели от ночного дождя. Те
сосны, за музыку которых, пил Осип Эмилиевич, ничей
современник, расслышавший ее, музыку, разве что в
Батуме, из которого надеялся бежать и не бежал.
Савойские сосны русского стиха, спасительная тень
туманной аллюзии.
Asti spumante появилось у нас в конце восьмидесятых.
Продавцы казались заговорщиками, знающими пароль,
знающими ответ. Но папского замка вина не завозили. Из
двух выбирали одно... Позже мы пили его - кислое вино в
кривой бутылке - привезла подружка из Италии, бутылку
унесла другая подружка, увлеченно искавшая новые
формы, а Осип Эмилиевич все длил перечень - за рыжую
спесь англичанок, все мучил - в Европе холодно, в Италии
темно. Федры он так и не увидел, обеззубивший от
лагерной цинги, ни в многоярусном театре, ни в
площадном. Исчез, оставив на том самом месте, где земля
всего круглей, деталь из оперенья и вереницу назывных
предложений, объединенных переплетом.
Книжка порвана, измята, но читавшие ее знают, что
изгнание рассеивает аллюзии. Стоит только обрести
наследное право завтракать в предгорьях Шартреза, и
определения повседневного быта перестают звучать в
стихе, набормотанном полуживым безумцем, они,
определения, обретают вещественность и ценник. Но ни
один контролер не интересуется, счастливый ли билет. У
нас же редко бывают билеты, а о пользе тирании для
творчества говорено изрядно.
Прочь из Савойи. Мы, жители Понта Эвксинского,
уходим свободные от мстительного желания отплатить
цезаревой Галлии за унижение понтийского царя. Мы
приходили, видели и не искали победы. Мы уходим, не
приколачивая щитов к воротам Анси, мы наслушались
пузырей земли вместе с Макбетом и Блоком, известным
азиатским скифом. Пусть декорация стоит, пусть длится
плачь Федры, пусть ее слезы в небесном амфитеатре
прекратятся по знаку единственного, самого благодарного
слушателя. Мы уезжаем. Прощайте, пожилой савояр,
отобедавший за соседним столиком в кафе супермарше
"Казино". Мы выходим на дорогу.
Вот он остановился, старый ситроен. Жаль, не далеко.
Седой человек, нечто птичье, гитара на заднем сидении,
сын русских эмигрантов из Харькова, детство в
Аргентине. Он подарил нам на память кассету - там
русский голос поет испанские стихи на французский
мотив...
...Пачка писем оказалась нужна тебе дважды. Часть ты
продал букинисту в Париже, и этих денег хватило, чтобы
не умереть с голода. Нет, ты не успел снять копию,
перепечатать, даже переписать, потому что у тебя не было
ни бумаги, ни ручки, ни денег, чтобы купить, а красть не
хотелось.
Оставшиеся пригодились, когда ты перечитал свой
текст. Две фразы пришлось исправить. Прочее совпадало.
Nadia Kevorkowa.
ДЕНЬ ЗАЩИТЫ ДЕТЕЙ.
Они приехали загодя, потому что программа
предполагалась обширная. Князь быстро уставал и
капризничал - действительный носитель титула,
маленький рыжий грузин, незаносчивый и веселый, всегда
незаносчивый и всегда веселый, когда не грустил от
усталости, от ужасов больничной работы, от бесконечной
череды кавказских родственников, наезжавших в Москву
за товаром.
Он жил в крошечной квартирке, купленной папой-
князем, в страшном районе, на трех автобусах ездил
оперировать в больницу скорой помощи, где князя
любили,- его любили пациенты, медсестры и начальство,
он хорошо знал дело, не пьянел, мог встать за
операционный стол, когда все прочие уже икали,
медсестры любили его за галантные манеры и шутки после
восьмичасовой операции, князь никогда не отказывался от
дежурств. Единственное, что он переносил с трудом -
прогулки по жаре долее пяти минут, а в данном случае
минут предполагалось не менее тридцати, он скисал, готов
был заплакать, долго отсиживался на пеньке, вздыхал и
семенил вслед за розовощеким Кротовским.
Они работали вместе. Кротовский, потомственный
врач, блестящий хирург, прославившийся невероятной для
начала 80-х гг. историей. Он прооперировал однажды
сердце обреченного больного в канун праздников,-
больной выжил и отправил своего спасителя на неделю в
Париж, в который тогда отправляли только профсоюзных
деятелей. Такая вот доля лекаря.
Из Парижа Кротовский вернулся счастливым, звал в
забывчивости свою тогдашнюю девушку то Мари, то
Ирэн, девушка в конце концов обиделась, но появились
другие, Париж оказался городом, где все здоровы, в
Москве все болели, и он попросту делал свое дело.
Князь и Кротовский приехали на дачу к друзъям
справлять общий день рождения, назначенный на первое
июня. В местном ресторане директор когда-то хворал, его
сердце оба хирурга хорошо знали наощупь и на глаз,-
туда-то и предстояло дойти, в заведение старого
сердечника.
Князь капризничал, раскрывал то и дело зонт, спасаясь
от солнца, и потом долго обмахивался салфетками, сидя в
кресле кабинета, где для жданных гостей накрывали стол.
Перспектива вырисовывалась угрожающая: гости были
несомненно лучше татарина, понятие "порция"
улетучивалось много поспешнее кулинарных ароматов,
стартовая закуска с успехом служила бы разминкой
раблезианцам со стажем. Князь скушно ковырял вилкой
огурец, пил минералку и неодобрительно посматривал на
красноречивую группу в дверях - там в полумраке
Кротовский шептался с официантами о дальнейших
сменах блюд .
Барьер взяли. Застолье текло, умереть в присутствии
двух дипломированных специалистов казалось
бестактностью, под занавес принесли потрошки - блюдо в
метр диаметром с горой чьих-то внутренностей, должно
быть, куриных.
К счастью, десерт Кротовский в порыве
человеколюбия отослал обратно. Голодный и
посвежевший от ресторанной прохлады, князь выбежал на
крыльцо и отказался идти дальше. До электрички
пришлось его нести, он причитал, что врачей следует
беречь, потребовал остановки у ведерка с цветами, долго
выбирал, украсил себя бутоньеркой, объяснив бабушке,
что он арабский шейх, путешествующий по России.
Осенью того же года папа-князь украл для сына
невесту, где-то в горах в правильной семье нашли
удовлетворяющее всем требованиям народной традиции
создание, договорились, умыкнули, поженили. Она тоже
была врачом, хорошо готовила, как все грузинки, и
молчала. Поселилась в квартирке князя. Родился мальчик,
тихо рос, играл в джигитов и в больницу. Когда пришло
время идти в школу, выяснилось, что он не говорит по-
русски.
В Москве нашлась грузинская школа. Князь купил
машину и научился ездить от дома до школы сына, от
школы сына до больницы.
Кротовский живет в пяти минутах от грузинской
школы. Но князь боится переехать мост, потому что там в
стакане всегда сидит милиционер. Князь боится
милиционера, потому что ему нельзя рассказать ни про
шейха, ни про князя, а остается читать в его,
милиционерских, глазах короткую повесть о лице
кавказской национальности, грустную быль о встрече
большого белого человека с маленьким черным негодяем.
Они не виделись три года. Кротовский перешел в
другую больницу. Князь переселился на кухню. В комнате
живет его семья и грузинские родственники, которые
наезжают в Москву. Из окна кухни очень хорошо видно,
как из труб ТЭЦ подымается пар. Больше не видно ничего.
Мальчик за стеной играет в больницу и в милиционеров. В
этой игре милиционеры говорят по-грузински и начинают
свою речь с геноцвали. Князь недоумевает, откуда берется
грузинское вино в Москве. Родственники теперь
приезжают за вином. Князь прислушивается: мальчик
просит медсестру подготовить больного милиционера к
операции. В стакане возле строящегося храма Христа
Спасителя наутро пусто. Путь через мост открыт. Сегодня
нет дежурства.
Сегодня нет дежурства, потому что из далекой
Палестины вернулся зав. отделом, старик, навещавший
своего сына, решившего стать евреем. Сын сделал
обрезание, но мать его казачка, и он не может простить
отцу, что тот так неосмотрительно нарушил чистоту
крови. Он теперь спит не раздеваясь на раскладушке
посреди оккупированной территории, и едва не застрелил
отца, когда тот постучал в дверь. Он не расстается с
автоматом, он страдает из-за своей некачественной
родословной, и он не хочет видеть виновницу этой беды.
Зав. отделом будет дежурить сегодня и завтра, ему
нужно время, чтобы сочинить несколько слов- от сына к
матери. Милиционера нет на мосту. Сегодня первое июня.
|
